Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Шиповник

Jacob's Ladder - Лестница Иакова

О лестницах тут написала Светлана Валериановна – она такая молодец, что сумела собрать 10 разных фактов о лестницах. Мне так не придумать, однако все же один факт – именно навеянный Светланой Валериановной – я могу рассказать. Это – о лестнице Иакова, и, конечно это будет необычно для многих, потому что речь идет о танце. Да, так танец и называется Jacob’s Ladder. Почему для меня название этого танца в первую очередь звучит по-английски – так это потому, что я и его, и израильские танцы вообще, узнала только здесь, в Америке.

 

И вот этот чудесный милый танец я очень всегда любила. Хотела даже подобрать мелодию (взяла недавно в аренду пианино, и вот тренирую свои негнущиеся пальчики), да даже и записать, однако полезла вместо этого в ю-тюб, там и нашла ссылки.

 


Как же это начиналось с моими израильскими танцами в Лос Анджелесе  (Это отрывок из моих записок об эмиграции - «Легкий Хлеб»)

Конечно, это не началось просто так - а просто однажды мне довелось увидеть африканские танцы под аккомпанемент тамтама - это было в одной танцевальной школе, где несколько человек плясали под руководством живописной африканской дамы. Казалось бы что - тамтам, но мои ноги сами стали проситься в пляс. Да, мне это понравилось, но свои занятия танцами я решила отложить до поры до времени - пока не устроюсь на работу - кто же танцует не работая! Но об этой идее я не забывала, и когда, наконец, стала работать, то попыталась найти в той самой школе возможности танцевать. Однако судьба не была ко мне благосклонна (а может быть, наоборот - была) и я никак не могла попасть в то место в ее рабочие часы - то школа была уже закрыта, то еще не открыта.

 

И вот тут-то мне попалась на глаза однажды рекламка нашего Еврейского Центра Западного Лос Анджелеса. И там были объявлены израильские танцы. Ну что же - подумала я - чем израильские хуже этих африканских. И пошла я туда - со своей подругой Ирой. Ира все это, естественно бросила - в особенности потому, что ее супруг, Коля, припугнул ее возможностями террористических актов мусульман против евреев (это было как раз в то время, когда один еврейский фанатик расстрелял мусульман в мечети), и почти что стопроцентной вероятностью того, что эти акты и разразятся в нашем центре и именно в то время, когда мы там будем предаваться радостям израильских танцев. Я, конечно, тоже опасалась стать невинной жертвой межнациональной розни, но страсть к танцам - иначе не сказать! - взяла свое, и вот так я и хожу туда регулярно в течение уже более двух лет. 

 

Учителем нашим был тогда Йосси, невысокий хрупкий израильтянин, уж не слишком молодой, лет 60-ти, с горящими черными глазами и обаятельной улыбкой. Танцор он был отменный - не танцевал, нет! - но парил, но летал над полом! Он обожал женщин - и те платили ему взаимностью, сам был женат несколько раз, имел и детей, которые временами заходили к нему на уроки и радостно отплясывали вместе с нами. В мелодиях этих танцев я сразу услышала отголоски всех советских песен, знакомых мне с детства, да и вообще многие мелодии находили отклик в моей душе, и я получала и продолжаю получать огромное удовольствие от этих посещений центра (признаться, мне казалось бы неплохой идеей к этой книжке в качестве приложения добавить кассету с израильскими танцами). 

 

В основном эти танцы танцуются хороводом, в кругу, хотя есть и парные танцы и весьма трудные среди них. Кое-какие танцы созданы на мелодии советских песен - так, например, есть танец “Рина” - это песня Утесова “Как много девушек хороших”, только слегка синкопированная и стилизованная на еврейский лад. А еще песня 60-х годов: “...Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, иди! Вьется, вьется знамя полковое, командиры впереди.....” И мне всяких раз смешно - знала бы я когда-то, в Подмосковье зимой 60-го года, когда мы в поле распевали эту песню - что я буду под эту музыку и слова, произносимые на иврите, бодро, в маршевом стиле, вытанцовывать к центру круга: “В путь, в путь, в путь!... И для тебя, родная, есть почта полевая, Прощай, труба зовет: солдаты, в поход!”

 

Вообще, эти танцы, о которых в Москве я слыхом не слыхивала, составляют значительную часть еврейской культуры и весьма широко пропагандируются в Соединенных Штатах. Только в одном Лос Анджелесе я знаю не менее десятка мест, где танцуют эти танцы; по ним даже защищают диссертации, и ездят с пропагандой их по всему миру. Как-то недавно одна из известных мне учительниц танцев ездила в Польшу обучать им тамошниий народ. В нашу группу как-то приезжал учитель танцев из Буэнос-Айреса - так сказать, на стажировку, поскольку он был весьма молод и неопытен. Только в нашем центре сейчас есть три дня в неделю танцы - два раза утром и один раз вечером. До недавнего времени их было еще больше - два вечером и два утром. Но о танцах я вам расскажу еще в одном из последующих писем, а пока давайте же опять вернемся все к той же теме, а именно “легкому хлебу” Америки - а, впрочем, мои рассказы о танцах могут заставить читателя усомниться в правомерности вот этих кавычек....

Ну да, а выглядит это примерно таким образом, как вот на этой ссылке - только у нас сильно много больше народу.  Это другой танец, который тоже мне очень нравится - Tzel Etz Tamar.



 

Ведьмин домик

Воспоминания отца (продолжение)

Мать с Лёвой оставались в Чёрной. Почти каждую субботу я шёл пешком в Бескудниково, садился на поезд и ехал до Трудовой к маме.

Но вот и мама получила место рядом в начальной школе д. Раёво. Школа была на том месте, где сейчас проходит проезд Шокальского. Кругом поля, а между Медведковым и Раёво - сосновый лес. Мы снова все вместе живём в двух комнатах на втором этаже кирпичной старой школы, а я хожу опять же в пятый класс, но уже не Медведковской, а Лосиноостровской школы. Там - другая программа.

Осенью 1929 г. в Раёво я наблюдаю коллективизацию, но не такой, как её сейчас описывают, а такой, какой она была на самом деле.

В начале октября отца арестовали. Пришли ночью, всё обыскали и увели. Через несколько дней мама выяснила, что отец в Бутырках. Начались передачи, ходатайства и прочие беды и хлопоты.

В том и заключается один из признаков тоталитарного режима. Если "враги" найдены на самом верху, то их "не может не быть" в областях и республиках, районах и ведомствах. И если они там не обнаружены - плохо искали. Виноват тот, кто искал. Значит, он сам - "враг". Вот таким образом и был "вскрыт" организованный в Медведковской ШКМ антисоветский заговор. Включить в него надо было, конечно,

тех, кто достаточно образован, кто неглуп и не очень-то верит в коммунистическую фразеологию.

Позже не раз отец говорил мне: - У нас, кто сидит за решёткой, тот и виноват.

По нашим более поздним представлениям, по накопившемуся с годами опыту, надо просто считать чудом, что через три месяца отец с двумя своими "сообщниками" вышел на свободу. У "руководителя заговора" А.А.Липаева нашёлся заступник: его отец был давним другом Ворошилова. А тот ещё имел в то время какую-то власть. Случись всё это двумя-тремя годами позже - крышка...

Отец сделал выводы. Скорее, проявил интуицию. Он сразу сменил место работы. Стал преподавателем в Москве в Сокольниках. Затем в эту школу попал и я. Там и окончил десятилетку. Маме нашлось место в Лосиноостровской школе в Красной Сосне, и в 1930 г. мы перебрались в свой дом. Очень трудно было веселить из дома жильцов. Квартирный кризис был ужасающим. Ничего не строилось - всё заменялось лозунгами.

Теперь, казалось бы, наша жизнь стабилизировалась. Отцу было 46 лет. До этого, судя по прикидочным расчётам, он переменил по крайней мере 15 мест жительства, но отнюдь не из страсти к приключениям. Просто - такова была жизнь.

Осев на месте, отец стал владельцем дома. Он - не рабочий класс, а "гнилая интеллигенция", на грани "чуждого элемента". Ирония судьбы: всё прошлое - первобытное детство, лишения, беспросветный труд, настойчивая учёба - всё это оборачивалось против него.

В 1932 г. восстанавливалась паспортная система. Та самая, которую Ленин со свойственной ему категоричностью называл в своё время худшим проявлением царского деспотического режима. Выдавали паспорта. Чтобы сдать документы, надо было с ночи занимать очередь к заветному окошку в милиции. Чтобы получить ответ - повторить ту же самую процедуру. Грубость, окрики... Некоторым отказывали, а это значит - уезжай, куда хочешь.

У нас обошлось. Но до самой войны родители терпели унижения за построенный дом. И мы - дети - это тонко чувствовали. То забор не в тот цвет выкрашен, то номерной знак не так повешен или плохо освещён... Со стороны разных "общественников" это были команды, окрики, за которыми просвечивали прямые угрозы.

Кроме всего, начался голод. Помню пустой чай и кусок чёрного хлеба утром. Меня это как-то не трогало, а отец смотрел вперёд и тревожился снова тем же самым вопросом: как жить дальше. Москва была наводнена нищими. На Украине люди вымирали. Но от народа всё это тщательно скрывалось. Об этом можно было говорить только шепотом, иначе посадят за "антисоветскую агитацию".

Апельсины

Воспоминания отца



Сейчас всем хорошо известно подмосковное федоскинское народное ремесло - живопись на шкатулках и подносах из папье-маше. Это искусство было создано ещё в прошлом веке. Производством некогда владел помещик Лукутин, который после революции куда-то уехал. Осталась артель живописцев. Она располагалась в соседней деревне Семенищево. Земли Лукутина пустовали и не обрабатывались. Во время НЭПа их передали под артель. И вот мой отец с братьями Василием и Матвеем и образовали такую "артель". Мы жили в Федоскине, а Василий и Матвей продолжали жить и работать в Москве. Периодически, во время полевых работ они, как современные комсомольцы, появлялись у нас и работали вместе с отцом и матерью.

Мы жили в одноэтажном стареньком доме. Сейчас его нет, и на его месте стоят многоэтажные кирпичные здания Федоскинской художественной школы. Туда можно попасть по Дмитровскому шоссе. В Шолохове надо свернуть направо, переехать в конце Федоскино через Учу, и вот справа на пригорке и стоят здания художественной школы. Слева - бывший помещичий дом Лукутина. В нём в то время была начальная школа, куда я ходил месяца два во второй класс. Моей первой учительницей была тётка ныне прославленного балетмейстера Игоря Моисеева, который летом в те годы приезжал туда отдыхать. В 1978 г. дом ещё был цел.

Отец с матерью занялись хозяйством. Была корова, лошадь, свиньи, куры, гуси. Мы были сыты. Отец начал строить дом. Он получил большой участок с сосновым лесом в Лосиноостровской. Строительный лес привозили в Федоскино и там ставили сруб. В дело пошла приобретенная за бесценок старая барская кухня. Как и положено, сруб затем разбирался, брёвна нумеровались, и зимой их на санях вывозили в Лосиноостровскую.

В 1923 г. отец получил место заведующего школой семилеткой, которая открылась в четырёх километрах от нас в поместье Николо-Прозоровское. Сейчас в этом доме филиал Марфинского дома отдыха. В школе была жилая комната, и я часто с отцом в ней жил. Помню январь 1924 г., когда при свете керосиновой лампы (электричества не было) прочитал извещение о смерти Ленина.

К лету 1925 г. отец ликвидировал хозяйство в Федоскине, и мы всей семьёй жили в Николо-Прозоровском. В октябре со всем скарбом выехали в д. Чёрная, где отец и мать получили работу учителей в начальной школе.

Школа стояла в ста метрах от линии железной дороги Москва - Савёлово. На втором этаже школы были наши полторы комнаты, а внизу - классы. Дом стоял на Дмитровском шоссе. Сейчас оно отведено в сторону, а старое шоссе, проходившее через Чёрную, залито водами канала.

Четыре километра от Катуара, четыре - от Икши. Когда отец бывал в Москве, то назад ехал поездом до Икши, а чтобы не нести на себе оттуда покупки, сбрасывал нам их на ходу. Тогда электричек ещё не было, и паровой поезд шёл медленно. В 1926 г. построили платформу Трудовая, и на поезд стало ходить совсем близко.

В 1978 г. я побывал в Чёрной. Дом был полуразрушен и скоро вовсе исчезнет с лица Земли.

К 1926 г. дом в Лосиноостровской был закончен. Но для родителей там работы не находилось, и дом сдавался жильцам.

Наконец, в 1927 г. отец получил место преподавателя русского языка и литературы в Медведковской ШКМ (Школа Крестьянской Молодёжи). Я поступил туда в пятый класс. Мы жили вдвоём. Отец снимал комнату в д. Медведково. Хозяином был известный в то время лыжник Борис Дементьев, точнее - его мать.

Мы вставали в зимнее тёмное утро. Часов в семь нам стучал в замороженное окно разносчик булок. Он подавал нам в форточку две-три горячие булки, принесенные из Лосиноостровской. Отец отдавал ему 10-15 копеек. Когда я дежурил, то шёл с утра на школьный скотный двор с другими ребятами кормить коров и убирать навоз. Нестерпимо хотелось спать. Потом начинались уроки.

Продолжение следует...