Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Осины

История

Отрывок из книги Б.Носика «Любовные и уголовные истории русского Парижа»


....Я часто спрашивал у старых эмигрантов об этой молодой женщине с пронзительными, испепеляющими, неистовыми, поистине ведьминскими черными глазами, глядевшими на меня со случайно найденной фотографии. Ариадна Скрябина....

Ариадна была дочерью знаменитого русского композитора, предки со стороны матери были у нее швейцарские интеллектуалы, а дядя – французский писатель. Конечно, я встречал упоминание об Ариадне в книге «Курсив мой» Нины Берберовой. Там сказано, что Ариадна была дочерью композитора Александра Скрябина и его второй жены, Татьяны Шлёцер. Что она была подругой Довида Кнута. Что она мешала однажды Берберовой и Кнуту читать стихи «пустячными разговорами» и Берберова предсказала, что Кнут будет Ариадну иметь около себя недолго, а ее, Берберову, всегда. И что, как всегда, сбылись предсказания (или пожелания) Берберовой: немцы застрелили Ариадну в Тулузе в так называемом (придерживаясь снисходительного берберовского написания) «сопротивлении», и что в Тулузе ей установлен памятник...

      Skryabin_sn

...Мне хотелось узнать про настоящую Ариадну. Судя по тому, что я уже слышал о ней, она вряд ли стала бы занимать Берберову «пустячными» разговорами. Но зато Ариадна вполне могла бы выгнать гостью, учуяв в ее речах хоть тень неуважения к своей новой религии. Такое вполне могло случиться, берберовские мемуарные анекдоты всегда нуждаются в проверке и «расшифровке»: что же там все-таки случилось за пеленой времен...

В московском музее Скрябина, что в арбатском переулке за театром Вахтангова, об Ариадне тоже ничего не слышали. Зато...

.........

– Я буду греть обед и буду рассказывать, - сказала Эва.- Про Кнута или про Ариадну сперва?  Я почти одновременно с ними познакомилась. Нет, с Кнутом на несколько дней раньше...

Она и начала рассказ с Довида Кнута, который был довольно известным молодым поэтом в кругу русской эмиграции в Париже. Юная студентка-медичка Эва Киршнер познакомилась с ним в парижской больнице, где она проходила практику. Ей сказали, что в палату к ним поступил какой-то русский, вроде бы даже русский поэт, и она побежала знакомиться. Выяснилось, что он ехал на велосипеде по улице и его сбил автомобиль...

– У него была черепная травма. Не очень серьезная. Мы познакомились, часто болтали с ним и даже подружились. А потом в больницу вдруг пришла молодая женщина и спросила у меня, где лежит поэт Кнут, ей нужно его видеть. Она объяснила, что он ее не знает. Но она видела его. И она решила: они должны быть вмест е. Она уйдет от мужа, и они будут вместе – так она решила. Я посмотрела на ее живот: беременность бросалась в глаза. Она сказала, что это неважно. Это будет его, Кнута, ребенок, потому что они поженятся... Так она объяснила. А Кнут лежал у себя в палате и еще не знал о своей судьбе...

– Где-то я читал, - припомнил я, - кажется, в воспоминаниях Бахраха, что эти неистовые крайности были у нее от отца-композитора. Те же, что и в его симфониях...

– Нет, нет. – сказала Эва. – Это от матери. Татьяна была такая же неукротимая. Она увидела Скрябина и решила, что он будет с ней. И она увела его из семьи. Они долго бедствовали, и она увезла его в Швейцарию. Мне рассказывал Кусевицкий – он посетил их в Швейцарии. Они сидели, разговаривали, и вдруг в комнату вошла маленькая девочка. И все замолчали. Теперь она командовала.  Все ее слушались. Это была маленькая Ариадна.

Она исчезла на кухне, а я стал думать: где б Ариадна могла видеть Довида Кнута? Где-нибудь на русских посиделках, на русских чтениях. Мне вспомнилась шутка Тэффи: кто эти старые евреи, что собрались на Данфер-Рошро? Это собрание Союза молодых русских поэтов...

– Итак, она убедила его? – спросил я у Эвы, когда мы сели с ней за стол.

– Да, - сказала Эва с непроходящим более полувека удивлением. Она была беременна от Мажена. И у нее были две дочки от первого мужа, от композитора Лазарюса. Но она убедила Кнута, что они просто должны быть вместе. Она была удивительная... Они поселились вместе. Ариадна решила, что раз она вышла за еврея, то она должна перейти в иудаизм. И она совершила гиюр. И взяла новое имя – Сара. Они стали издавать вместе сионистскую газету. По-французски. Он знал французский. Она прекрасно писала по-французски. Но он все же правил ее.

– Отчего?

– Она была неистовой. Он смягчал ее статьи. Она писала, что надо бить во все колокола, что скоро придут и убьют всех евреев. Но никто в это не верил....

– Я помню его стихи: «Что рассказать тебе про Палестину?» Там есть строка: «Как будто сердце радо и не радо». Это ведь не случайно?

– Наверное, нет. Он был из русской поэзии. Из России.

– Вы заметили, Эва, здесь все знают его строчки: «Особенный еврейско-русский воздух. Блажен, кто им когда-нибудь дышал», Ностальгические строки... Что ж было потом?

– Потом была война. Она была с первых дней в Сопротивлении. Сначала, как и он, помогала создавать «Еврейскую крепость». Потом она была в «Комба». Кнут скоро оказался с детьми в безопасной Швейцарии, а она до конца дней была в маки, до последнего дня...

– Это понятно... – сказал я. – Она рождена была для такого часа. А ему, может, она была уже и не по силам. Откуда нам знать...

....Кнут женился сразу после войны на молодой актрисе и увез младших детей в Израиль.

В крошечном израильском городке Рош-Пина, на который время от времени падают ракеты дирийско-исламистских «катюш», живет бывшим моряк Эли Маген. Он музыкален, хорошо играет на гитаре. Но русских стихов, которых он во множестве слышал еще во чреве матери, похоже, не понимает. И вряд ли кто слышал в этом небезопасном приграничном городке Израиля о героической русской матери тихого гитариста или о его знаменитом деде.

Ведьмин домик

"Эрика берет четыре копии..."

И вот фото “Эрики” было поставлено на ФБ – и как будто его никто не увидел.  А увидели – так не поняли.  Трудно поверить, что прошло всего-то ..дцать лет, и слово “Эрика”, такое волшебное слово, теперь уже никому ничего не говорит.  Только моему поколению, да и то, наверное, не всем...  “Эрика берет четыре копии...” - написал когда-то Галич.  (Ну, не буду тут о Галиче, его тоже, наверное, уже списали в утиль, разве что кто-то помнит про тетю из Фингалии)

Итак – об “Эрике”. “ Эрика” – это символ эпохи.  Ее знак, ее знамя. Эта эпоха заняла очень большую часть нашей жизни – я имею в виду жизнь послевоенного поколения.  И длилась она без малого 30 лет – примерно с начала 60-х и до конца 80-х годов прошлого века.  Так называемая эпоха застоя. Застой-застоем (как обычно, с негативным оттенком), но тем не менее - по мнению некоторых – это, возможно, наиболее спокойный и стабильный период времени, отпущенный России в 20-м веке.  Да и после него.

Это – эпоха уже не Гулага (хоть и тогда лагеря были), но эпоха – психушек (если кто не знает, то я имею в виду принудительное психиатрическое лечение), эпоха писем Сахарова, эпоха “Немецкой волны” и “ Голоса Америки”, эпоха демонстрации семерых на Красной Площади в 1968 году, эпоха судов над писателями, эпоха самиздата.  И “Эрика” – это звезда самиздата.  Маленькая, портативная, удобная, красивая – не зря именно о ней пел Галич!

Трудно сейчас поверить, что когда-то не было компьютеров – т.е. что не было таких маленьких, настольных.  Электронно-вычислительные машины были (назывались они ЭВМ), однако они занимали огромные помещения, и для делопроизводства не годились.  А что годилось – это пишущие машинки.  Где-то в 1960-х их стали продавать свободно (может, кто напомнит, когда), а до того – они были под запретом, как всякое оборудование, могущее быть использованным для размножения материалов, не прошедших цензуру, иначе говоря, могущих представлять опасность для государственного строя.  Копировальное оборудование еще очень долго после того было под надзором – вплоть до начала 90-х.  Помню, как я была поражена и восхищена, когда в 1990-м году в Америке увидела копировальные машины на каждом шагу.  В библиотеке, в магазине, в любом офисе. Целые отдельные специальные службы – Kinco они тогда назывались – оборудованные множеством копировальных машин.

Так я отвлеклась.  Это была, как я сказала, эпоха самиздата. Самиздат – что это такое?  Значит, сам издал.  Сам написал, сам напечатал.  Сам стал раздавать друзьям.  Не обязательно сам написал.  Кто-то другой написал.  Я – напечатал.  Вот это и есть самиздат.  Печатали то, что не издавалось, или издавалось очень ограниченно, или где-то проскользнуло в журналах.  Платонова, Цветаеву, Мандельштама.  “Реквием” Ахматовой я впервые прочитала, конечно, в самиздате. Ну и, разумеется, печатали попросту запрещенные произведения – как Пастернака, Солженицына, Шаламова.  И разные письма диссидентов.

Недавно я наткнулась на воспоминания Людмилы Алексеевой, известной правозащитницы.  Вот как она писала об “Эрике”.

...мы пошли в магазин, где продавались пишущие машинки “Эрика” и ещё какие-то - всякие там “Башкирия” и “Москва” (которые по сравнению с “Эрикой” были ерундой) и купили самую тогда шикарную машинку - немецкую “Эрику”. (Никаких очередей тогда за ними не было, - они были довольно дорогие.) Мы приволокли эту “Эрику” домой и обнаружили. что к ней приложен самоучитель, в котором сказано, на клавишу с какой буквой каким пальцем нужно ударять. Я положила возле себя самоучитель и начала печатать эту книжку по физики. На ней я и научилась печатать. К тому времени, когда я закончила эту работу, я уже печатала вполне профессионально.

“Эрика” появилась и в моей жизни –  году примерно в 1968-м я стала счастливой ее обладательницей.  И за ней уже были очереди. Я тогда была в аспирантуре, у меня уже родился сын Женя, и вот кто-то сказал, что на улице Пушкинской в Москве, в магазине “Пишущие машинки” будет производиться запись на немецкую пишущую машинку “Эрика”.  Тогда уже существовала советская портативная машинка “Москва”,
Но разумеется, ее качество не шло ни в какое сравнение с “Эрикой”.  Наверное, я предполагала печатать на ней свою диссертацию (будущую), да и другие материалы – так что это было бы очень полезное приобретение.

Была названа дата записи, и я туда поехала записываться.  В данном случае это работало так:  приезжали в магазин и становились в очередь; потом заполняли открытку со своим адресом, и когда подходила ваша очередь на покупку, то вам  должны были прислать открытку.  Вот, собственно, и все.  Была тогда зима, и очень морозно.  Я выехала из дома рано, часов в 7 утра (учитывая, что магазин открывался в 11); было темно и морозно, и я надела на себя все теплое, что могла надеть – ведь стоять и ждать открытия надо было на улице, да и после открытия магазин не смог бы в себя вместить всех желающих.  Так или иначе, простоявши несколько часов в очереди, я заполнила вожделенную открытку и оставила ее в магазине.  Я была невероятно счастлива, и взахлеб рассказывала родителям по телефону, как удачно мне удалось записаться на машинку.  И действительно, спустя несколько месяцев открытка пришла по почте, я помчалась в магазин, купила машинку (деньги на нее мне подарили родители на мой день рождения) и счастливая вернулась домой.  Она была такая светло-серая, гладкая, пластмассовая, и с двухцветным футляром – темно и светлосерого цветов.  О, как восхитительно она пахла

Я с радостью училась на ней печатать, в основном стихи Мандельштама и Цветаевой, в частности, цветаевское “ Живое о Живом” – ее воспоминания о Максе Волошине; кое-что еще, однако очень неумело.  Единственное что – я не научилась сразу работать на машинке вслепую, так и должна была смотреть на клавиатуру, что, несомненно, сбавляло мне скорость.   (Зато теперь умею J)

Как-то однажды, году примерно в 69-70-м, моему папе принесли роман Солженицына “Раковый Корпус”.  Такая машинописная копия формата обыкновенного листа пишущей бумаги.  Повесть попала к нам в руки, и мы долго ее не отпускали.  Машинка у нас уже была; у папы тоже примерно в то же время появилась машинка; мы решили, что с перепечаткой справимся.  И справились.  К концу романа я уже набрала и умений, и скорости. Так что уже через год я напечатала на этой машинке и всю мою кандидатскую диссертацию.

Много чего еще было напечатано .  Так, книги Светланы Аллилуевой – “Двадцать писем к другу” и “Только один год”, письмо Сахарова (ах, о чем же оно было?), письмо Лидии Чуковской в защиту писателей Синявского и Даниэля, “В Круге Первом” Солженицына – кстати, я так никогда и не прочитала ни “Раковый Корпус”, ни “В Круге Первом” в нормально изданном печатном виде – вот только в этом самиздатском.  И все это была “Эрика”.

А потом у меня была другая Эрика, с широкой кареткой (хотя я ее практически редко когда использовала), и с ней связана другая история.


 
Ведьмин домик

Деревня Турки, Патоны

map_turki_smКак считала бабушка, название Турки (с ударением на и) каким-то образом связано с Турцией, равно как и название близлежащей реки – Ола (с ударением на а).  Она также связывала это название со словом Аллах.  Я-то всегда считала, что река называется Алла.  Очень вероятно, однако, что такая версия не что иное, как красивая легенда.

При деревне, разумеется, было поместье. Мы знали много таких усадеб (точнее, их остатков, или – еще точнее – останков) – и во времена нашего детства, и юности, и даже еще позже, когда прошли уже очень долгие годы со времени революции, лет 50 и 60, и даже еще позже.

Бывало, приезжаешь в деревню – или на отдых, или просто во время турпохода, или во время поездки по окрестностям на велосипеде – и видишь: заброшенный парк со старинными липовыми аллеями, и аллеи эти ведут к квадратам или прямоугольникам из кирпича, к остаткам стен, печей, каминов... Вокруг еще кое-где остатки старых кустов сирени, все поросло крапивой и пустырником (вот хорошее название для этой травы – всегда селится на развалинах) – и вот это-то и есть старый помещичий дом.  Много их было по России; пропали сожженными или разграбленными, и иногда – не очень-то часто – их использовали в качестве, скажем, школ, детских садов или же библиотек...

Так вот, в Турках помещиком был Александр Оскарович Патон – брат известного сварщика Евгения Оскаровича Патона.  Бабушка очень твердо всегда говорила: «У нас – Александр Оскарович, а тот – Евгений Оскарович».  До того – вспоминаю – поместье принадлежало Наталье Александровне Гартунг, дочери Пушкина.  Однако, к сожалению, в информации о Наталье Александровне мне пока не удалось найти никаких упоминаний об этом поместье.  Равно как и практически ничего и о Патонах, то есть об этих, турковских, Патонах.  В описаниях семейного древа Евгения Оскаровича нигде не значится брат по имени Александр Оскарович.  Я даже писала сыну Евгения Оскаровича, Борису Евгеньевичу с просьбой поделиться сведениями о его дяде, однако ответа не получила...  По-моему, бабушка упоминала, что эта семья уехала после революции за границу.

Однако это не вымысел; в крестильной книге деревни Еремино, что находится тоже в Гомельской области, была найдена запись о крещении младенца Ольги в январе 1891 года, родителями которой значились Александр Оскарович Патон и Екатерина Анатольевна, его жена.  И – вот эти силуэты найденные мною случайно на каком-то сайте, специализирующемся на продаже старинных предметов искусства.  Дата – 1 апреля 1900 года, Варшава.
Paton_AlexanderPaton_Ekaterina
Ведьмин домик

Анастасия Цветаева; встречи

Я поднималась сегодня на лифте на 3 (!) этаж.  На медленном-медленном лифте на 3-й этаж офисного здания.  И тут как раз я вспомнила Анастасию Цветаеву, которая и в свои 80 лет (когда я с ней познакомилась) не пользовалась лифтом, а поднималась только по лестнице.  Но мое знакомство началось вначале с Марины, то есть, конечно же, с ее поэзии.

Это произошло в середине 60-х.  До того времени я не слышала о Марине ничего. taruss_stranitsНо вот была студенческая поездка в Польшу, в январе 1963 года, - да, было такое, чего никогда раньше не было – поездка за границу!  И одна из девушек, бывших со мной в этой группе, прочитала однажды стихи Марины Цветаевой, напечатанные в сборнике “Тарусские Страницы”.  Позже, через несколько лет, я взяла его в библиотеке.  Такой вот интересный сборник, Калужского издательства – часто где-то вдалеке (и не очень вдалеке) от Москвы издавались произведения, которые в главных издательствах почему-то не издавались.  Вот и в этом сборнике были  повести Булата Окуджавы, Бориса Балтера, Юрия Казакова, воспоминания Паустовского, стихи Коржавина и Заболоцкого – в общем,  писателей, не писавших трескучей прозы во имя прославления коммунизма.  И здесь же была повесть Марины Цветаевой “Кирилловны” - та самая, которая заканчивается такими пронзительными строками:

...Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в тех местах земляника.  Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уже нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним – в Тарусу, поставили с Тарусской каменоломни камень:

Здесь хотела бы лежать
МАРИНА ЦВЕТАЕВА.

И – целая подборка стихов, наверное, штук 20.  В том числе и одно из моих любимых –  “Осень в Тарусе”: 

Ясное утро не жарко,
Лугом бежишь налегке.
Медленно тянется барка
Вниз по Оке...

А потом были воспоминания Анастасии Цветаевой, отрывки, в журнале “Новый Мир”; в двух номерах, я их упоенно читала.  С тех пор – и навсегда – я заболела Тарусой.  И когда мы – уже гораздо позже – туда стали наезжать летами, только 6-7 лет прошло, как разрушили бывшую дачу Цветаевых, их любимое “Тарусское гнездо”.  То есть мы как бы почти застали еще кусочек того времени.  Так что не зря я так легко говорю: 60-е, 70-е, 80-е – там и до 10-х рукой подать!  Это только кажется, что это было давно!

anastasija2aА потом родилась такая совершенно неожиданная мысль – а ну как можно ли с ней встретиться?  С Анастасией?  К тому моменту я уже знала гораздо больше стихов Марины, которые стали временами проникать на страницы журналов; я их перепечатывала, читала, многие знала наизусть.  Уже кое-что я знала и о ее трагической судьбе, хотя и очень туманно.

Итак, встретиться с Анастасией!  Адрес – в справочном бюро.  Такие были в Москве будочки, где можно было получить разную информацию, включая адреса людей и организацийм, информацию об услугах и прочем.  Надо было дать имя, фамилию, отчество и год рождения.  И адрес я получила: Москва, ул. Медведева, дом... кв..... Улица Медведева – это теперь Старопименовский переулок; в общем, это первый переулок налево, если идти по улице Горького от метро Маяковская вниз к центру.

Своим энтузиазмом я заразила Ларису, жену моего брата Сережи, и мы написали Анастасии письмо с просьбой о встрече.  И – представьте! – мы получили от нее открытку!  Там она сообщала свой телефон, предлагала нам ей позвонить, и – как несказанную драгоценность – написала нам стихотворение Марины, тогда еще нам неизвестное, нигде к тому времени не опубликованное:

Солнцем жилки налиты – не кровью
На руке, коричневой уже
Я одна с моей большой любовью
К собственной своей душе.
Жду кузнечика, считаю до ста,
Стебелек срываю и жую...
Странно чувствовать так сильно и так просто
Мимолетность жизни – и свою...

Collapse )

Я ей позвонила, и мы назначили встречу.  Она повторила адрес, сказав: “Я живу во втором этаже...”  Вот это, дореволюционное, изысканное  “во втором этаже” я помню до сих пор..  Итак, да, “во втором этаже”, буквально первый же подъезд от улицы Горького по улице Медведева, старый дом, высокий второй этаж, коммунальная квартира.  "А.Цветаевой – 2 звонка”.  Позвонили – нам открыли.  Ну что же, она была такая же, какой мы видим ее на всех фотографиях последнего aleksandrov3времени, где она нисколько не приукрашена.  Комнатка маленькая, половину ее занимал рояль.  Вот не помню, откуда у нее был рояль – вряд ли остался от старых времен, ведь сколько же лет она провела и в лагерях, и вдали от Москвы.  Только после реабилитации она смогла вернуться в Москву и поселилась в этой комнате.  Позже она переехала в отдельную квартирку где-то на окраине.

Мы к ней приезжали время от времени и помогали разбирать фотографии.  Уж не помню, в чем наша помощь тогда выражалась, но вот фотографий мы насмотрелись много.  Там были все те, которые позже были представлены в книге воспоминаний – Ася с Мариной, Ася с собакой, Ася и Марина в Коктебеле...  Еще фотография Аси и Марины с мужьями и детьми в Александрове; ее я нашла на каком-то сайте по поиску “Маврикий Минц” - вот она там одна из первых.  Также фотография Аси и Бориса, вот она тоже на этом сайте есть; Анастасия говорила, что в тот момент она сердилась на Бориса за то, что он постригся – он в то время носил длинные волосы.  Был также целый ряд фотографий Марины и маленького Мура из Франции – эти фотографии вот только что я видела на названном сайте, а вот сегодня они уже исчезли... anastasia_borisПохоже, сайт это как-то обновляется.  Ну, и, конечно, фотографии сына Анастасии, Андрея Трухачева и ее внучек.

Ее сын, Андрей Трухачев, будучи освобожденным из лагерей, жил одно время в Павлодаре, где женился и где у него росли две дочки.  Старшая – помнится, Рита, младшая - Оля.  Мне даже кажется, что Рита была однажды у Анастасии именно тогда, когда мы приходили.  Анастасия считала себя обязанной заниматься ее образованием – уж не помню, в какой степени, но она ее учила языкам – французскому и английскому.  Дальше она собиралась то же самое давать и младшей внучке.  По-моему, она их брала с собой в Прибалтику, в Палангу.

Она была необычайно бодра и деятельна для своего возраста (да и для любого!)  И в общем, очень занята – наверное, разными делами, связанными с изданием книг Марины.  Да и своих тоже.  Она довольно много писала и переводила в 1930-е, но это все пропало после ареста.  НКВД (тогдашний КГБ или ФСБ) забрал весь ее архив – и уничтожил.  Позже она старалась восстановить кое-что по памяти. 

Она не пользовалась лифтом – как я уже сказала, ходила только по лестнице.  В какое-то издательство она поднялась по лестнице на 8 этаж, чем ввела в полный ступор редакторшу, с которой ей надлежало встретиться.  Ну да, конечно, она занималась изданием своих воспоминаний, которые позже и вышли.  Помню, она сетовала на редакторов, которые мучили ее идиотскими вопросами.  У нее была такая фраза в тексте: “Мимо шли татары”.  Редактор ставила ей знак вопроса – “Куда шли татары?” 

Она говорила: “Анастасия – значит “воскресшая”.  Вот поэтому я не умерла в лагерях.” Она рассказывала, что в юности она каталась на коньках буквально днями, и вот это катанье ее настолько закалило на всю последующую жизнь, что она была в состоянии вынести тяжелейшие условия лагерей и выжить.  Еще она говорила, что в лагерях кормили соленой рыбой, и она ее не ела, поскольку она была так солона, что приходилось много пить, что губительно сказывалось на сердце.  Вот это свое не-едение рыбы она относила также к осному из условий своего выживания.

Но на коньках она продолжала кататься, только уже не одна – к ней заходил некий молодой человек, и она шла с ним на каток, на те самые Патриаршие пруды, на которых она каталась в юности.  Тогда, в советсков время,эти пруды назывались Пионерскими ( с какой бы стати, кто б сказал!) – с другой стороны улицы Горького, несколько кварталов пройти, мимо любимого Трехпрудного переулка, где стоял дом их детства. “В переулок сходи Трехпрудный, в эту душу моей души”...- по-моему, это стихотворение Анастасия нам сказала, мы записали.

Отрывки из воспоминаний были напечатаны в Новом мире по-моему, в 1966-67 году.  Это было еще до наших встреч, конечно, а вот позже (и много позже) вышла и целая книга воспоминаний.  Ее мне подарили однажды на день рождения мои друзья по работе.  Купить ее можно было только на черном рынке.  То есть кое-что издавалось и в Советском Союзе (в том числе произведения писателей и поэтов начала 20-го века), но такими ничтожными тиражами, что это шло сразу на черный рынок.  Была такая толкучка на Кузнецком Мосту, вот там и можно было кое-что купить, однако по весьма высоким ценам – ну, как это всегда на черном рынке.

С Ариадной, мне кажется, у нее были какие-то напряженные отношения.  Во всяком случае, она о ней говорила мало.  Ариадна жила в Тарусе.  Тогда меня очень занимал вопрос, как же так случилось, что Марина приехала в Москву, когда Ася была в лагерях – как же это ее (Марину) не остановило?  Но – как говорила Анастасия, - Марине об этом не сказали.  Хотя сейчас, читая разные как мемуары, так и исследования, полагаю, что даже это знание их бы не остановило.  Аля и Сергей были настолько просоветски настроены, что просто бы не поверили, что в СССР в лагеря попадают безвинные люди.  То есть их приезд был неизбежен.

Анастасия рассказывала, что Сергей Эфрон в ранние годы издал книгу “Детство”, она была напечатана в издательстве Оле-Лукойе; это было издательство Сергея и Марины.  Ну, в его рассказах не было ничего значительного, однако был там один, по названию “Волшебница”, где была выведена в качестве главной героини Марина.  Вот по мнению Анастасии, именно в этом рассказе Марина показана такой, какой она была, т.е. это было самое лучшее описание Марины.  Вот и отрывочек:

...Папа предложил ей сесть.— Благодарю вас, я никогда не сижу, я терпеть не могу сидеть.
— Неужели вечное стояние вас не утомляет?
— Я ведь не целый день стою, — хожу или, когда устану, лежу.
— Вы, кажется, горячий противник гигиены?
— Люди, слишком занятые своим здоровьем, мне противны. Слишком здоровое тело всегда в ущерб духу. Изречение “в здоровом теле — здоровая душа” вполне верно, — потому я и не хочу здорового тела.
Папа отодвинул чашку.
— Так здоровая душа, по-вашему…
— Груба, глуха и слепа. Возьмите одного и того же человека здоровым и больным. Какие миры открыты ему, больному! Впрочем, все это давно известно!

Она вздохнула.

Мне довелось найти эту книжку в Ленинской библиотеке, и я пыталась скопировать этот рассказ.  Никто сейчас не поверит, какие же трудности подстерегали тех, кто пытался что-либо отдать на копию в Ленинской библиотеке (к слову, главной библиотеке страны).  Надо было долго стоять в очереди (часа 2), чтобы сдать книгу.  Заложить страницы и написать, какие страницы копировать.  Кроме нельзя было копировать книги, которые не соответствуют вашей специализации.  Так, например, я была приписана к залу технических наук (согласно образованию и ученой степени), и потому книги, относящиеся к гуманитарным наукам, копировать не могла.  Однако все же, я попыталась, и у меня взяли книгу на копию.  Но поскольку рассказ занимал достаточно большое количество страниц, мне могли сделать только микрофильм – т.е. фотопленку.  Как ее читать – мне однако осталось неизвестным.  Я полагала, что как-нибудь отпечатаю эти страницы, как фотографии.  Ну там, как водится, напечатали не все страницы, и эта пленка лежала у меня без всякой пользы, и потом как-то пропала.  Однако сейчас уже можно найти этот рассказ в сети.

Жизнь постепенно нас развела; но осталась в памяти маленькая комната, кипы фотографий, чайные чашки на крышке рояля, и – площадка старого московского дома, открытая дверь квартиры, а в проеме - сухонькая небольшая старушка, меленько крестившая нас на прощание...