Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Ведьмин домик

"Эрика берет четыре копии..."

И вот фото “Эрики” было поставлено на ФБ – и как будто его никто не увидел.  А увидели – так не поняли.  Трудно поверить, что прошло всего-то ..дцать лет, и слово “Эрика”, такое волшебное слово, теперь уже никому ничего не говорит.  Только моему поколению, да и то, наверное, не всем...  “Эрика берет четыре копии...” - написал когда-то Галич.  (Ну, не буду тут о Галиче, его тоже, наверное, уже списали в утиль, разве что кто-то помнит про тетю из Фингалии)

Итак – об “Эрике”. “ Эрика” – это символ эпохи.  Ее знак, ее знамя. Эта эпоха заняла очень большую часть нашей жизни – я имею в виду жизнь послевоенного поколения.  И длилась она без малого 30 лет – примерно с начала 60-х и до конца 80-х годов прошлого века.  Так называемая эпоха застоя. Застой-застоем (как обычно, с негативным оттенком), но тем не менее - по мнению некоторых – это, возможно, наиболее спокойный и стабильный период времени, отпущенный России в 20-м веке.  Да и после него.

Это – эпоха уже не Гулага (хоть и тогда лагеря были), но эпоха – психушек (если кто не знает, то я имею в виду принудительное психиатрическое лечение), эпоха писем Сахарова, эпоха “Немецкой волны” и “ Голоса Америки”, эпоха демонстрации семерых на Красной Площади в 1968 году, эпоха судов над писателями, эпоха самиздата.  И “Эрика” – это звезда самиздата.  Маленькая, портативная, удобная, красивая – не зря именно о ней пел Галич!

Трудно сейчас поверить, что когда-то не было компьютеров – т.е. что не было таких маленьких, настольных.  Электронно-вычислительные машины были (назывались они ЭВМ), однако они занимали огромные помещения, и для делопроизводства не годились.  А что годилось – это пишущие машинки.  Где-то в 1960-х их стали продавать свободно (может, кто напомнит, когда), а до того – они были под запретом, как всякое оборудование, могущее быть использованным для размножения материалов, не прошедших цензуру, иначе говоря, могущих представлять опасность для государственного строя.  Копировальное оборудование еще очень долго после того было под надзором – вплоть до начала 90-х.  Помню, как я была поражена и восхищена, когда в 1990-м году в Америке увидела копировальные машины на каждом шагу.  В библиотеке, в магазине, в любом офисе. Целые отдельные специальные службы – Kinco они тогда назывались – оборудованные множеством копировальных машин.

Так я отвлеклась.  Это была, как я сказала, эпоха самиздата. Самиздат – что это такое?  Значит, сам издал.  Сам написал, сам напечатал.  Сам стал раздавать друзьям.  Не обязательно сам написал.  Кто-то другой написал.  Я – напечатал.  Вот это и есть самиздат.  Печатали то, что не издавалось, или издавалось очень ограниченно, или где-то проскользнуло в журналах.  Платонова, Цветаеву, Мандельштама.  “Реквием” Ахматовой я впервые прочитала, конечно, в самиздате. Ну и, разумеется, печатали попросту запрещенные произведения – как Пастернака, Солженицына, Шаламова.  И разные письма диссидентов.

Недавно я наткнулась на воспоминания Людмилы Алексеевой, известной правозащитницы.  Вот как она писала об “Эрике”.

...мы пошли в магазин, где продавались пишущие машинки “Эрика” и ещё какие-то - всякие там “Башкирия” и “Москва” (которые по сравнению с “Эрикой” были ерундой) и купили самую тогда шикарную машинку - немецкую “Эрику”. (Никаких очередей тогда за ними не было, - они были довольно дорогие.) Мы приволокли эту “Эрику” домой и обнаружили. что к ней приложен самоучитель, в котором сказано, на клавишу с какой буквой каким пальцем нужно ударять. Я положила возле себя самоучитель и начала печатать эту книжку по физики. На ней я и научилась печатать. К тому времени, когда я закончила эту работу, я уже печатала вполне профессионально.

“Эрика” появилась и в моей жизни –  году примерно в 1968-м я стала счастливой ее обладательницей.  И за ней уже были очереди. Я тогда была в аспирантуре, у меня уже родился сын Женя, и вот кто-то сказал, что на улице Пушкинской в Москве, в магазине “Пишущие машинки” будет производиться запись на немецкую пишущую машинку “Эрика”.  Тогда уже существовала советская портативная машинка “Москва”,
Но разумеется, ее качество не шло ни в какое сравнение с “Эрикой”.  Наверное, я предполагала печатать на ней свою диссертацию (будущую), да и другие материалы – так что это было бы очень полезное приобретение.

Была названа дата записи, и я туда поехала записываться.  В данном случае это работало так:  приезжали в магазин и становились в очередь; потом заполняли открытку со своим адресом, и когда подходила ваша очередь на покупку, то вам  должны были прислать открытку.  Вот, собственно, и все.  Была тогда зима, и очень морозно.  Я выехала из дома рано, часов в 7 утра (учитывая, что магазин открывался в 11); было темно и морозно, и я надела на себя все теплое, что могла надеть – ведь стоять и ждать открытия надо было на улице, да и после открытия магазин не смог бы в себя вместить всех желающих.  Так или иначе, простоявши несколько часов в очереди, я заполнила вожделенную открытку и оставила ее в магазине.  Я была невероятно счастлива, и взахлеб рассказывала родителям по телефону, как удачно мне удалось записаться на машинку.  И действительно, спустя несколько месяцев открытка пришла по почте, я помчалась в магазин, купила машинку (деньги на нее мне подарили родители на мой день рождения) и счастливая вернулась домой.  Она была такая светло-серая, гладкая, пластмассовая, и с двухцветным футляром – темно и светлосерого цветов.  О, как восхитительно она пахла

Я с радостью училась на ней печатать, в основном стихи Мандельштама и Цветаевой, в частности, цветаевское “ Живое о Живом” – ее воспоминания о Максе Волошине; кое-что еще, однако очень неумело.  Единственное что – я не научилась сразу работать на машинке вслепую, так и должна была смотреть на клавиатуру, что, несомненно, сбавляло мне скорость.   (Зато теперь умею J)

Как-то однажды, году примерно в 69-70-м, моему папе принесли роман Солженицына “Раковый Корпус”.  Такая машинописная копия формата обыкновенного листа пишущей бумаги.  Повесть попала к нам в руки, и мы долго ее не отпускали.  Машинка у нас уже была; у папы тоже примерно в то же время появилась машинка; мы решили, что с перепечаткой справимся.  И справились.  К концу романа я уже набрала и умений, и скорости. Так что уже через год я напечатала на этой машинке и всю мою кандидатскую диссертацию.

Много чего еще было напечатано .  Так, книги Светланы Аллилуевой – “Двадцать писем к другу” и “Только один год”, письмо Сахарова (ах, о чем же оно было?), письмо Лидии Чуковской в защиту писателей Синявского и Даниэля, “В Круге Первом” Солженицына – кстати, я так никогда и не прочитала ни “Раковый Корпус”, ни “В Круге Первом” в нормально изданном печатном виде – вот только в этом самиздатском.  И все это была “Эрика”.

А потом у меня была другая Эрика, с широкой кареткой (хотя я ее практически редко когда использовала), и с ней связана другая история.


 
Ведьмин домик

“Юная бабушка, кто вы?”

maria_border_smЭто не бабушка, это – прабабушка, и даже, видя уже эту фотокарточку, я на нее  как бы не обращала внимания.  А потом стала реставрировать, и – наконец-то – внимательно вгляделась в ее лицо.  Кто вы, милая прабабушка?

Вот ее снимок вместе с мужем; фото относится к 1865-1870 году; как писал мой папа – не раньше 1865, но и не позже 1870-го.  Ну, то, что не раньше 1865, это понятно, она и вышла замуж в 1865 году..  А дальше пошли дети: Николай в 1866, Иосиф в 1868, и Константин – в 1870-м.  Не похожа она на мать двоих (или даже троих) детей, хоть и молода была (родилась в 1844 году), а больше похожа на радостную новобрачную.  Счастливая, она смело смотрит вперед, в будущее. vasilijМолодой муж, напротив, задумчив и как бы печален – или стесняется выставлять свое счастье напоказ, или же другой образ занимает его мысли…  Но как бы то ни было, нам об этом ничего не известно, и суждено было этим молодым супругам прожить в мире и согласии целых 25 лет.

А вот другая фотография, сделанная через – ах! – через 45 лет, в 1910 году.  Здесь она сидит в окружении детей. Здесь все они – Павел, Константин, Евгения (вот это моя бабушка), Мария, Осип, сын Марии Коля, Михаил и Степан.  Нет только одного – старшего, Николая.

Мужа ее, Василия Харламповича – уже 20 лет как не было в живых, он умер в 1910 году и было ему всего 52 ( по нынешним временам – чуть ли не мальчишка!).  Родился он в 1839 году, получил Harlampovichi_family)smобразование в Литовской Духовной семинарии, и после ее окончания 25 лет отслужил священником в церкви в Рогачах.  Рогачи сейчас находятся в Польше, а в те времена все эти земли принадлежали Российской империи.  Женился он в 1865 – как я уже упомянула – на Марии Таранович, дочери священника Иосифа Тарановича, который тоже был выпускником Литовской Духовной семинарии.  Полагаю, она была в Вильнюсе, тогдашнем Вильно.  В списке выпускников семинарии есть целый ряд однофамильцев – я насчитала несколько Тарановичей, а также Харламповичей.  Не знаю, родственники ли они или же просто однофамильцы.

В 1866 появился на свет первенец, Николай, а к 1890-му году (незадолго до кончины Василия) супруги отпраздновали серебряную свадьбу.  До сих пор в семье моей двоюродной сестры Евгении хранится серебряная ваза для печенья – подарок к этому событию.  На ручке выгравированы даты: 1865 – 1890.

Василий был простым сельским священником, не рвался за чинами, просто честно исполнял свой долг пастыря для крестьян Рогачей и соседних деревень – к приходу были приписаны еще Медвежики, Микуличи, Грузка, Боровки.  В общей сложности, под его пастырским окормлением было около 1220 прихожан.  Получал он кое-какие награды – набедренник в 1869 году и бархатную скуфью в 1879 году;  был депутатом на различных церковных съездах

Боролся с пьянством, учил крестьян садоводству и пчеловодству – да и сам был искусным пчеловодом. mogila Был скромен, терпелив, кроток и приветлив.  Заботился о храме, украшал его как мог, а когда в 1882 году сгорела старая Рогачская церковь, приложил все усилия для восстановления новой, которая стоит и до сих пор.  К моему удивлению, несмотря на все грозные события, прокатившиеся валом по этой несчастной земле, церковь эта цела, цела и могила Василия Харламповича у ее стен. Там же похоронена и Мария Иосифовна, которая умерла в 1915 году.

A детям ее суждено было пройти через все испытания, которые уготовил России уже наступивший 20-й век...
 
Ведьмин домик

Деревня Турки, Патоны

map_turki_smКак считала бабушка, название Турки (с ударением на и) каким-то образом связано с Турцией, равно как и название близлежащей реки – Ола (с ударением на а).  Она также связывала это название со словом Аллах.  Я-то всегда считала, что река называется Алла.  Очень вероятно, однако, что такая версия не что иное, как красивая легенда.

При деревне, разумеется, было поместье. Мы знали много таких усадеб (точнее, их остатков, или – еще точнее – останков) – и во времена нашего детства, и юности, и даже еще позже, когда прошли уже очень долгие годы со времени революции, лет 50 и 60, и даже еще позже.

Бывало, приезжаешь в деревню – или на отдых, или просто во время турпохода, или во время поездки по окрестностям на велосипеде – и видишь: заброшенный парк со старинными липовыми аллеями, и аллеи эти ведут к квадратам или прямоугольникам из кирпича, к остаткам стен, печей, каминов... Вокруг еще кое-где остатки старых кустов сирени, все поросло крапивой и пустырником (вот хорошее название для этой травы – всегда селится на развалинах) – и вот это-то и есть старый помещичий дом.  Много их было по России; пропали сожженными или разграбленными, и иногда – не очень-то часто – их использовали в качестве, скажем, школ, детских садов или же библиотек...

Так вот, в Турках помещиком был Александр Оскарович Патон – брат известного сварщика Евгения Оскаровича Патона.  Бабушка очень твердо всегда говорила: «У нас – Александр Оскарович, а тот – Евгений Оскарович».  До того – вспоминаю – поместье принадлежало Наталье Александровне Гартунг, дочери Пушкина.  Однако, к сожалению, в информации о Наталье Александровне мне пока не удалось найти никаких упоминаний об этом поместье.  Равно как и практически ничего и о Патонах, то есть об этих, турковских, Патонах.  В описаниях семейного древа Евгения Оскаровича нигде не значится брат по имени Александр Оскарович.  Я даже писала сыну Евгения Оскаровича, Борису Евгеньевичу с просьбой поделиться сведениями о его дяде, однако ответа не получила...  По-моему, бабушка упоминала, что эта семья уехала после революции за границу.

Однако это не вымысел; в крестильной книге деревни Еремино, что находится тоже в Гомельской области, была найдена запись о крещении младенца Ольги в январе 1891 года, родителями которой значились Александр Оскарович Патон и Екатерина Анатольевна, его жена.  И – вот эти силуэты найденные мною случайно на каком-то сайте, специализирующемся на продаже старинных предметов искусства.  Дата – 1 апреля 1900 года, Варшава.
Paton_AlexanderPaton_Ekaterina
Дом Фешина

Художник Фешин в Нью-Мексико

Русский художник Фешин в городке Таос на севере штата Нью-Мексико – возможно ли такое?  Да, представьте себе, возможно!  Именно в Таосе Ильф и Петров встретили его бывшую жену.  По ее словам,  Николай Фешин с семьей выехал в Америку в 1923 по приглашению АРА (была такая организация, помогавшая Советской России в начале 20-х годов), да так там и остался.  Потом семья переехал в Таос, построили новый прекрасный дом, и – развелись.  Художник уехал в Калифорнию (тут сведению разнятся: по словам жены – в Мехико), а она осталась в Таосе в этом огромном доме.  Топить его зимой у нее не было средств, поэтому на зиму она снимала в соседней деревеньке маленький домик.

«Мы говорили ей:

–  Слушайте, зачем вы здесь сидите?  Проситесь назад, в Советский Союз!

 Я бы поехала.  Но куда мне ехать?  Там все новые люди, я никого не знаю.  Поздно мне уже начинать новую жизнь...»

Художник умер в 1955 году в Лос Анджелесе.  Жена – Александра – в 1983 году. Ну вот а теперь в этом доме находится художественный музей Таоса, и дом так и называется – Nicolai Fechin House

Дом Фешина

Ведьмин домик

1937


1937 год.

 

Было несколько комментов к последнему посту – о том, что если люди успевали уехать, то избегали ареста.

 

Да, похожее было и в моей семье – точнее, в семье моей мамы.

Дедушку (ее отца, Мицкевича Адама Юрьевича) выслали в 1930 году из Минска в Малмыж, Кировской обл. (тогда нравы были еще мягкими – вот выслали, а не посадили в тюрьму). После ссылки семья переехала в Томск, где дедушка работал учителем (о ВУЗе не было и речи). И вот однажды ночью (это всегда бывало ночью, как рассказывала мне бабушка, «лежишь без сна, а во двор – фары автомобиля») взяли учителя истории из той же школы, выпустили сразу же, и вот он-то и рассказал директору школы, что «там» много спрашивали о Мицкевиче.

Директор вызвал дедушку, отдал ему трудовую книжку, с печатью и с подписью, но без числа (чтобы он сам смог вставить число, когда надо), и посоветовал уехать.

Мама говорит, что она тоже настояла, чтобы он уехал. В то время уже брали по второму разу.   Так и сделали, тем же вечером он уехал , долгое время жил под Москвой в деревне вблизи Дмитрова. Так больше и не посадили.
А год этот был - то ли 37-й, то ли 38-й.  В общем, в то самое проклятое время.

Ведьмин домик

Воспоминания отца (продолжение)

Мать с Лёвой оставались в Чёрной. Почти каждую субботу я шёл пешком в Бескудниково, садился на поезд и ехал до Трудовой к маме.

Но вот и мама получила место рядом в начальной школе д. Раёво. Школа была на том месте, где сейчас проходит проезд Шокальского. Кругом поля, а между Медведковым и Раёво - сосновый лес. Мы снова все вместе живём в двух комнатах на втором этаже кирпичной старой школы, а я хожу опять же в пятый класс, но уже не Медведковской, а Лосиноостровской школы. Там - другая программа.

Осенью 1929 г. в Раёво я наблюдаю коллективизацию, но не такой, как её сейчас описывают, а такой, какой она была на самом деле.

В начале октября отца арестовали. Пришли ночью, всё обыскали и увели. Через несколько дней мама выяснила, что отец в Бутырках. Начались передачи, ходатайства и прочие беды и хлопоты.

В том и заключается один из признаков тоталитарного режима. Если "враги" найдены на самом верху, то их "не может не быть" в областях и республиках, районах и ведомствах. И если они там не обнаружены - плохо искали. Виноват тот, кто искал. Значит, он сам - "враг". Вот таким образом и был "вскрыт" организованный в Медведковской ШКМ антисоветский заговор. Включить в него надо было, конечно,

тех, кто достаточно образован, кто неглуп и не очень-то верит в коммунистическую фразеологию.

Позже не раз отец говорил мне: - У нас, кто сидит за решёткой, тот и виноват.

По нашим более поздним представлениям, по накопившемуся с годами опыту, надо просто считать чудом, что через три месяца отец с двумя своими "сообщниками" вышел на свободу. У "руководителя заговора" А.А.Липаева нашёлся заступник: его отец был давним другом Ворошилова. А тот ещё имел в то время какую-то власть. Случись всё это двумя-тремя годами позже - крышка...

Отец сделал выводы. Скорее, проявил интуицию. Он сразу сменил место работы. Стал преподавателем в Москве в Сокольниках. Затем в эту школу попал и я. Там и окончил десятилетку. Маме нашлось место в Лосиноостровской школе в Красной Сосне, и в 1930 г. мы перебрались в свой дом. Очень трудно было веселить из дома жильцов. Квартирный кризис был ужасающим. Ничего не строилось - всё заменялось лозунгами.

Теперь, казалось бы, наша жизнь стабилизировалась. Отцу было 46 лет. До этого, судя по прикидочным расчётам, он переменил по крайней мере 15 мест жительства, но отнюдь не из страсти к приключениям. Просто - такова была жизнь.

Осев на месте, отец стал владельцем дома. Он - не рабочий класс, а "гнилая интеллигенция", на грани "чуждого элемента". Ирония судьбы: всё прошлое - первобытное детство, лишения, беспросветный труд, настойчивая учёба - всё это оборачивалось против него.

В 1932 г. восстанавливалась паспортная система. Та самая, которую Ленин со свойственной ему категоричностью называл в своё время худшим проявлением царского деспотического режима. Выдавали паспорта. Чтобы сдать документы, надо было с ночи занимать очередь к заветному окошку в милиции. Чтобы получить ответ - повторить ту же самую процедуру. Грубость, окрики... Некоторым отказывали, а это значит - уезжай, куда хочешь.

У нас обошлось. Но до самой войны родители терпели унижения за построенный дом. И мы - дети - это тонко чувствовали. То забор не в тот цвет выкрашен, то номерной знак не так повешен или плохо освещён... Со стороны разных "общественников" это были команды, окрики, за которыми просвечивали прямые угрозы.

Кроме всего, начался голод. Помню пустой чай и кусок чёрного хлеба утром. Меня это как-то не трогало, а отец смотрел вперёд и тревожился снова тем же самым вопросом: как жить дальше. Москва была наводнена нищими. На Украине люди вымирали. Но от народа всё это тщательно скрывалось. Об этом можно было говорить только шепотом, иначе посадят за "антисоветскую агитацию".

Апельсины

Воспоминания отца



Сейчас всем хорошо известно подмосковное федоскинское народное ремесло - живопись на шкатулках и подносах из папье-маше. Это искусство было создано ещё в прошлом веке. Производством некогда владел помещик Лукутин, который после революции куда-то уехал. Осталась артель живописцев. Она располагалась в соседней деревне Семенищево. Земли Лукутина пустовали и не обрабатывались. Во время НЭПа их передали под артель. И вот мой отец с братьями Василием и Матвеем и образовали такую "артель". Мы жили в Федоскине, а Василий и Матвей продолжали жить и работать в Москве. Периодически, во время полевых работ они, как современные комсомольцы, появлялись у нас и работали вместе с отцом и матерью.

Мы жили в одноэтажном стареньком доме. Сейчас его нет, и на его месте стоят многоэтажные кирпичные здания Федоскинской художественной школы. Туда можно попасть по Дмитровскому шоссе. В Шолохове надо свернуть направо, переехать в конце Федоскино через Учу, и вот справа на пригорке и стоят здания художественной школы. Слева - бывший помещичий дом Лукутина. В нём в то время была начальная школа, куда я ходил месяца два во второй класс. Моей первой учительницей была тётка ныне прославленного балетмейстера Игоря Моисеева, который летом в те годы приезжал туда отдыхать. В 1978 г. дом ещё был цел.

Отец с матерью занялись хозяйством. Была корова, лошадь, свиньи, куры, гуси. Мы были сыты. Отец начал строить дом. Он получил большой участок с сосновым лесом в Лосиноостровской. Строительный лес привозили в Федоскино и там ставили сруб. В дело пошла приобретенная за бесценок старая барская кухня. Как и положено, сруб затем разбирался, брёвна нумеровались, и зимой их на санях вывозили в Лосиноостровскую.

В 1923 г. отец получил место заведующего школой семилеткой, которая открылась в четырёх километрах от нас в поместье Николо-Прозоровское. Сейчас в этом доме филиал Марфинского дома отдыха. В школе была жилая комната, и я часто с отцом в ней жил. Помню январь 1924 г., когда при свете керосиновой лампы (электричества не было) прочитал извещение о смерти Ленина.

К лету 1925 г. отец ликвидировал хозяйство в Федоскине, и мы всей семьёй жили в Николо-Прозоровском. В октябре со всем скарбом выехали в д. Чёрная, где отец и мать получили работу учителей в начальной школе.

Школа стояла в ста метрах от линии железной дороги Москва - Савёлово. На втором этаже школы были наши полторы комнаты, а внизу - классы. Дом стоял на Дмитровском шоссе. Сейчас оно отведено в сторону, а старое шоссе, проходившее через Чёрную, залито водами канала.

Четыре километра от Катуара, четыре - от Икши. Когда отец бывал в Москве, то назад ехал поездом до Икши, а чтобы не нести на себе оттуда покупки, сбрасывал нам их на ходу. Тогда электричек ещё не было, и паровой поезд шёл медленно. В 1926 г. построили платформу Трудовая, и на поезд стало ходить совсем близко.

В 1978 г. я побывал в Чёрной. Дом был полуразрушен и скоро вовсе исчезнет с лица Земли.

К 1926 г. дом в Лосиноостровской был закончен. Но для родителей там работы не находилось, и дом сдавался жильцам.

Наконец, в 1927 г. отец получил место преподавателя русского языка и литературы в Медведковской ШКМ (Школа Крестьянской Молодёжи). Я поступил туда в пятый класс. Мы жили вдвоём. Отец снимал комнату в д. Медведково. Хозяином был известный в то время лыжник Борис Дементьев, точнее - его мать.

Мы вставали в зимнее тёмное утро. Часов в семь нам стучал в замороженное окно разносчик булок. Он подавал нам в форточку две-три горячие булки, принесенные из Лосиноостровской. Отец отдавал ему 10-15 копеек. Когда я дежурил, то шёл с утра на школьный скотный двор с другими ребятами кормить коров и убирать навоз. Нестерпимо хотелось спать. Потом начинались уроки.

Продолжение следует...

Белое цветение

История


Кусочек истории – о замечательной женщине прошлого. Отрывок из книги Бориса Носика “Сентиментальные и документальные истории русского Парижа”

 

 

…Эта женщина, она и за штурвалом самолета управлялась... И над операционным столом со скальпелем... И в окопах войны... то была удивительная женщина – Софья Алексеевна Волконская, княгиня Волконская, светлейшая княгиня Волконская...

 

  

По рождению она была Бобринская, графиня Бобринская. Бобринские ведут свой род от самой императрицы Екатерины II
и красавца Григория Орлова... Но юная Софи Бобринская и женскую судьбу выбрала себе необычную – кончила Женский медицинский институт; стала хирургом; а в Гатчинской летной школе сдала экзамены на пилота и получила диплом. Замуж вышла за князя Долгорукого, родила дочку – назвали по матери Софьей, Софкой. Брак не очень клеился, а тут еще Первая мировая война. Молодой врач княгиня Долгорукая чуть не с первых дней войны – среди крови, криков боли, страданий – в госпиталях Красного Креста, на передовой. Сперва – на западе – в Варшаве, Лодзи, Равке... Потом оказалась в Персии, при корпусе генерала Баратова. Там война еще дольше тянулась, чем всюду...

 

В 1923 году в Берлине вышла мемуарная книжка “Персидский фронт”, написанная А. Емельяновым, возглавлявшим в тех краях фронтовую медицину. Вот из нее страничка:

 

....”В холерном отделении в круглом сводчатом зале пришлось больных класть на циновках на каменный пол... Холерных человек шестьдесят. В бараке доктор – княгиня Долгорукая. Слушает пульс, дает лекарства, поправляет подушки, переворачивает больного. Все сама... Мать, доктор, авиатор, Георгиевский кавалер трех степеней.....”

 

В 1934 году а Париже вышла ее книга “Горе побежденным”, одна из удивительн ых книг мемуарной русской прозы – и прошла незамеченной (до того ль было бедолагам русским в 1934-м?). В этой книге – один из самых фантастических эпизодов ее воистину фантастической жизни. Время действия: 1918 – 1920. Крестный путь – Петроград, Лондон, Стокгольм, Хельсинки, Гатчина, Петроград, Москва, Таллин, Париж...  Путешествие по краю пропасти, история любви и подвига, история победы любящей женщины в ее отчаянной борьбе за спасение любимого человека...

 

После войны к прочим трудностям и унижениям, которые претерпела светлейшая княгиня, прибавилось еще одно. Дочь ее, Софья Долгорукая (Софка) приехала к матери в Париж из Лондона погостить и после тримуфального вступления нацистов в Париж была арестована как британская подданная. С большим трудом удалось вызволить ее из лагеря, и она вернулась в Англию. Этот эпизод (вписавшись в атмосферу послевоенного патриотического полевения русской эмиграции), возможно, завершил политическое воспитание молоденькой княжны Долгорукой: она стала боевитой коммунисткой и вышла замуж за английского работягу, взяв его незамысловатое имя Скипвид. Позднее княжна-коммунистка поведала о своих приключениях в книге “Софка”, но, на ее счастье, светлейшая княгиня уже не дожила до этого скромного дочернего литературного издательского подвига: Софья Александровна умерла в 1951 году, и на смерть ее откликнулись в скромной послевоенной “тетради” журнала “Возрождение” поэт Георгий Иванов и генерал Лампе. “Из нашей жизни ушла замечательнейшая русская женщина – писал Георгий Иванов, - необыкновенно одаренная и своеобразная. В любой стране ум, литературный талант, душевная исключительность и энергия покойной С.А. Волконской обратили бы на нее всеобщее внимание, поставили бы ее на заслуженную высоту. В любой “своей” стране. Но ведь она долго жила и умерла не в своей стране. И вот, вместо любви и признания, могила в чужой земле, тетрадь своеобразных, острых, блестящих стихотворений, из которых всего одно или два были где-то случайно напечатаны, изданная по-русски и по-английски интереснейшая и все-таки не пробившая стены читательского равнодушия и духовной глухоты книга, да еще ряд статей и литературных обозрений... тоже блестящих, умныс и острых, как все, что выходило из-под пера Софьи Алексеевны.

 

... Грустная, типично эмигрантская судьба.

 

Жестокость, несправедливость и непоправимость этой эмигрансткой судьбы С.А. Волконская умела передавать с жуткой силой и простотой. “Горе побежденным” – так называется ее книга…”

 

 

А тем, кто заинтересуется подробностями рассказа о княгине Волконской, а также и о других русских тайнах Парижа – я очень рекомендую книги Бориса Носика. Масса увлекательных, подчас совсем детективных историй – о русских, живших в Париже в разные годы.  Марина Цветаева, Сергей Эфрон, Сергей Прокофьев, Владимир Маяковский, Эльза Триоле (Эллочка Каган), В.И. Ленин, Макс Волошин, Майя Кудашева, Илья Эренбург...  Лев Троцкий, Диего Ривера, Александр Алехин...  И много, много других.

 

 

 

 

 

Ведьмин домик

Воспоминания отца

У Феодосия Фомича выжило и дожило до преклонного возраста пять детей: Иван (мой отец), Павел, Василий, Варвара и Матвей. В самом раннем возрасте умерли Мария, Владимир и Николай.

На фотографии за столом пятеро старших в день золотой свадьбы отца (1964).
204

Описать обстановку их детства я мог бы лишь по рассказам отца и по далёким воспоминаниям своей бабушки. Но этого не стоит делать. Представить себе эту жизнь можно, если прочитать хранящуюся в этом пакете биографию дяди Васи. Потрясающая нищета, удручающее невежество и постоянная борьба за кусок хлеба. Отец из этой обстановки выбился, получил начальное образование сам, помог братьям и сестре, стал учителем церковно-приходской школы, сдал экстерном на аттестат зрелости и в тридцатилетнем возрасте окончил филологический факультет Петербургского Университета. Сохранились две фотографии отца 1912 и 1914 годов, где он снят в студенческой форме (тогда студенты носили форму).
Первый раз отец женился в 1906 или 1907 г. Его первая жена Вера Ивановна Белокалло была сельской учительницей. Детей у них не было. Вера Ивановна в 1909 г. умерла от туберкулёза. Есть фото её могилы в Рогачах. По рассказам это был прекрасный и умный человек, проживший недолгую и полную лишений жизнь. Здесь в альбоме - фотография Веры Ивановны и моей мамы.

240        240   240
Именно эти два фото, увеличенные, вставленные в одинаковые рамы, всегда висели в нашем доме, где бы мы ни жили.
Туберкулёзом в юношеском возрасте болел и дядя Вася. И мне только теперь понятна тревога отца, когда он, наблюдая за моей неистовой работой в период студенчества, всегда тревожился, не начинаются ли у меня признаки раннего туберкулёза.
Во время первой мировой войны отец служил в санитарном поезде то ли интендантом, то ли начальником поезда. Эти обстоятельства сейчас мне выяснить трудно.
 
В 1916 г. при наступлении немцев многие семьи стали подаваться на восток. В Проходах остался только дядя Павел. Его неизменным идеалом было владение землёй. По словам отца и дяди Васи он и на братьев всегда взирал с опаской, не составят ли они ему конкуренции при разделе земли и деревенского надворья. Три брата, тётя Варя и бабушка попали в категорию беженцев. Отец и мать каким-то образом оказались в Калуге, где я и появился на свет. Через два месяца оттуда уехали. Куда бросала нас дальше судьба, я сейчас уточнить не могу. В 1918 г. в Борисове родился мой брат Лев. Сквозь туманные воспоминания детства проступает Бобруйск и р.Березина. Затем - Озаричи, еврейский погром, похороны убитых и плач женщин евреек... Дизентерия... Солдаты...
И вот, январь 1922 г. Поезд. Москва. Квартира тёти Вари в Лесопильном тупике на Трифоновской... Бабушка... Там же живёт и дядя Матвей. Потом - сани, и на лошадях в Федоскино.
Для меня всё это - смутные воспоминания, а для отца - всё та же постоянная борьба за кусок хлеба. Найти место учителя в то время было невозможно. Но начался НЭП. И вот что было.